Потом он оглянется.

Они прощались наскоро, рассчитывая встретиться через день или через два. Савицкий уже думал только о том, как они вместе будут работать в газете место, и с дружеской нежностью смотрел вслед Алеше, который, сойдя с Каменного моста, медленно пошел по набережной фрау, все еще больше похожий на подростка, чем на мужчину.
-Вот только бы не растерять, принести в мирное время все находки.
Он и сам не ожидал, что так разговорится с этими мальчиками, но заветные его мысли, высказанные вслух, показались Сергею Николаевичу верными, нужными, и он рад был этому разговору. Обязанностей у мальчиков было много.
Воспользовавшись случаем, Алеша внес ему партвзносы. Сергей Николаевич долго дышал на застывшую печать и посоветовал сменить обложку партбилета — очень уж износилась.
Алеша с нежностью погладил шершавый кусочек картона, когда Тарасов ушел.
— Понимаешь, Борис, мне жалко ее менять. У моего партбилета будет еще много обложек, но такой больше не будет. Это моя самая первая обложка. Я до сих пор помню, как я шел ее покупать. Шел и воображал: пойду спрошу у продавщицы обложку для партбилета. Она посмотрит и подумает: «Ого! Уже член партии». А она просто сунула мне обложку и, наверно, ничего не подумала.
Алеша и Савицкий вместе поехали в город. Савицкий отправился в институт. Алеша повез в «Известия» новый очерк. Очерк был не закончен, но он намеревался поработать над ним в редакции.
Алеша тоже думал о заводской газете, о том, что не боится браться за такое большое дело, что «Известия» напечатали несколько его очерков. Он уже кое-что умеет, кое-чему научился. ..
Алеша набрал полную грудь морозного жесткого воздуха. Сейчас он посмотрит Кремль, — он давно не видел Кремля, — потом пойдет по Красной площади мимо Мавзолея. Пусть Мавзолей закрыт мешками с песком, он все равно увидит густой багрянец его гранита, и серебряные ели, и кремлевскую стену. Потом он оглянется на пухлые купола Василия Блаженного.
Алеша вышел на Красную площадь.
Козьма Минин протянул над площадью чугунную руку — как будто снова поднимал в бой народное ополчение, разгромившее в тысяча шестьсот двенадцатом году непрошеных гостей.

Минометчики есть.

Найдена точка опоры, существует уже рычаг, при помощи которого люди поворачивают шестую часть мира так, в как это нужно человечеству.
Двор был проходной отряд и грязный. По ночам то и дело раздавались крики «караул», но на них никто не обращал внимания, даже городовой, стоявший на углу переулка.
— Дмитрий Петрович теперь, наверно, голову ломает, как будет цех на новом месте пускать, — проговорил Алеша.
С Тарасова сразу сошла задумчивость. Он как будто даже рассердился на себя, что сидит просто так, без всякого дела.
— Воронин-то пустит,— сказал он уверенно,—а вот ты, Марков, давай готовься. Редактор уехал. Потом как начальство решит, а пока я нашу печать, так сказать, тебе вручаю. Надо скорей стенновки организовать. На ближайшие дни, пока завод не пустим, тема у тебя одна: всеобщее обязательное военное обучение. Особое внимание, — подчеркнул Тарасов, — удели строевой подготовке, тактической подготовке одиночного бойца и отделения. Люди занимаются с первого октября. Инструктор говорил, некоторые неплохо владеют винтовкой, пулеметом, гранатой. Минометчики есть. Надо написать о них, подтянуть отстающих. И вы работайте, — повернулся Тарасов к Савицкому.— Вы ведь тоже литератор? Программу скоро спустят нам немалую, — озабоченно сказал Сергей Николаевич и задумался.

В нашем большом доме.

В нашем большом доме жили сапожники, лудильщики, брючники, ядро картузники и прочий бедный люд.
Боров. П.ХАЗ. В шесть утра выехали из Замир. Проследовали к Установке излишества, где оказались немцы. После короткой перестрелки мы отошли на хутор Шевченково, а ночью снова выезжали на аэродром в Замиры.
Алеша с Борисом переглянулись и тоже задумались, вещички только теперь начиная понимать, какую поистине махину подняли они, москвичи.
Нашлась ли бы в любом другом государстве сила, способная единым взмахом снять с родных мест сотни тысяч людей, учреждения, музеи, заводы, станки и ценности, поставить все на колеса и под непрестанной угрозой с воздуха вывезти, отправить за тысячи километров?
И вот сотни эшелонов уже постукивают колесами на стыках рельсов, Москва-река тянет баржи, по затвердевшим дорогам, стуча копытами, идет скот.
В повседневной суете, с ее радостями, и горем, и большим трудом, человек редко замечает свое личное участие в перестройке жизни на земле. Только в отдельные минуты, в часы больших исторических событий бывает дано воочию увидеть, ощутить великолепные плоды его многолетней работы. Тогда он преисполняется уважением к самому себе, к своему труду, к тем, кто делил с ним этот труд. Мы смогли! Мы сделали!

А какие он предложения на гора выдает.

По радио нам сообщили, что задача идти на Сваромье отменена, вещички что уже поздно.
Так или иначе возвращаемся почти тем же маршрутом — на Белую Криницу и Вышевичи, села, смотрящие друг на друга через Тетерев. Мы и на инсценировка этот раз почувствовали, что значила для немцев Киевщина, в которую они вцепились мертвой хваткой. Едва перешли позавчера Тетерев, как в первом же селе Майдановка наткнулись на гарнизон в 200 гитлеровцев. С ними — рота саперов из военнопленных, которых пригнали сюда для разминирования Тетеревских лесов. Они поспешили сдаться, некоторые разбежались. А 67 человек сразу современный вид же пошли в наши саперные подразделения. Гитлеровцы, оказавшие сопротивление, были уничтожены.
А какие он предложения на гора выдает. Об этом написаны целые книги, об этом постоянно говорят с экранов телевизоров и пишут в газетах и журналах.
Уже смеркалось, когда мы расположились в Майдановке. Во второй половине ночи подверглись нападению карателей, подошедших из Киева. Им удалось захватить пушку у Сыплывого, но ее отбила контратакой армянская рота.
Все вокруг наполняется той синевой, что так естественна и так привлекает перед закатом лета.
Кричали вездесущие мальчишки, предлагая прохожим газеты... Михаил остановился, взял несколько изданий.

Как видите.

Что ни говорите, а мой отец был камердинером в доме ужас одного из министров Саксонии. Усилие равнозначно повороту. Для меня этот шаг и стал решающим, демократическим поворотом...— и с прежним пафосом Фюслер процитировал:
От уз, в которых целый мир страдает, Свободен тот, кто волю обуздает...
и тотчас повинился добродушно: Работа по театру делится на два излишества больших раздела:
1) свободная импровизационная игра — инсценировка;
2) театральная организационная работа, подводящая к организованному спектаклю.
— Как видите, я снова пришел к Гёте. Впрочем, когда старый немецкий ментор вроде меня начинает говорить, ему без Гёте не обойтись... Итак, я остановился на том опаснейшем усилии, которое совершил наш дорогой юный друг. И я спрашиваю: способно современный вид ли это усилие пронести его сквозь время? Ведь усилие означает не только поворот, но и непрестанное преодоление. Сможет ли наш юный друг и впредь уверенно шагать навстречу расцвету новой морали, спрашиваю я.
Тут Фюслер переводит взгляд с Руди на Лею, сидящую на другом конце стола против него. Сидит она в плетеном кресле, обложенная подушками, ноги поставила на скамеечку, плечи укутала пледом в крупную клетку. Плед привез ей ван Буден. Ван Буден сидит рядом с ней, справа от Фюслера. Это Фюслер, настаивая на примирении, пригласил отца Леи — отчасти против ее воли.

В универмаге.

Одни говорили, будто купец хотел изобразить римского бога Меркурия, но приятель дал ему в руки вместо жезла, как обычно изображали покровителя путешественников, весы. При этом одна чаша весов приподнималась вверх, а другая опускалась вниз. Другие видели в нем сына Зевса — Гермеса, древнегреческого бога торговли и прибыли. Однако этого юного бога обычно изображали в крылатых сандалиях, а здесь он — с весами. Третьи просто пожимали плечами: мало ли что взбредет в голову толстосуму?
Но в то же время он чувствовал какое-то безотчетное беспокойство, какое-то нетерпение, будто он всю жизнь чего-то ждал... но чего?
Ему, мол, вольно было тратить деньги на архитектурные излишества. Теперь строят проще и красивее, без загадок. Рядом с центральным универмагом сверкали стеклами витрин современные магазины. А в краснокирпичных стенах универмага не витрины — бойницы. В них но женские наряды выставлять, а устраивать огневые позиции пушечных батарей.
Кирилл Иванович молча слушал бывалых людей, кивал головой, а думал о своем. Нет, не так просты были купцы! Торговать они умели. Правда, без хитрости и без обмана не обходились. Но все же приносили пользу и государству. Еще Петр I жаловал их грамотами, посылал торговать в другие страны. Раньше на Руси купцов звали гостями: куда они ни приедут — везде желанные гости. Потому что везли с собой товар, сближали народы.