Какая женщина?

Но куда делась робость арестантов, они вырвали плетки из рук истязателей и стали сужать кольцо вокруг них. И вот тут стражники решились на отчаянное: выхватили маузеры и в упор выстрелили в наседавших.
Секунды растерянного страха, но только секунды. Затоптала бы стражников толпа, смяла, но один из них крикнул:
— Бежим!
Они скрылись в своей комнате и заперли дверь на засов. А только арестанты попытались выломать дверь, сразу же открыли стрельбу.
Двое, самые усердствующие, попали под пули и упали возле двери.
— Стой!— крикнул Абдурашидов.— Стой! Отходи подальше. Слушай меня!
Подземельники попятились и сгрудились в мирную кучку, надеясь узнать что-то обнадеживающее. И Абдурашидов заговорил:
— Это я сделал так, чтобы там, наверху, узнали о нас. Помогла мне женщина.
— Какая женщина?
— Зачем вам знать имя. Она там, наверху. Она и дальше станет помогать нам. Нас освободят, а виновные понесут кару...
— А что за женщина в вашей комнате?

Так и сделали.

Если часовой обнаружит какую-либо неисправность на посту, а также нарушение порядка вблизи своего поста или на соседнем посту, он вызывает начальника караула или своего разводящего, а услышав лай караульной собаки, немедленно сообщает установленным сигналом в караульное помещение.
Так и сделали. Под прикрытием промозглого осеннего тумана взвод Столбова направился в4 «Скутули». Примерную численность и вооружение шуцманов Жанис Аберсон разведал заранее, сейчас надо было только проверить, нет ли каких изменений. Проводником вызвался Индрикис Тирум, который лично знал начальника небольшого скутульского гарнизона, некоего капитана полиции.
Под покровом рано опустившейся темноты партизаны блокировали хозяйственные постройки, затем ворвались в жилой дом.
Мачинь оказался прав, шуцманы никак не ждали гостей, даже не выставили караула. Часть шуцманов коротала время на кухне, за стаканом самогона, часть в горнице играла в карты.
Увидев партизан, они так растерялись, что только командир — капитан полиции — успел выхватить пистолет, но тут же упал. Остальных шуцманов взяли в плен, среди партизан не было даже раненых; неожиданность, по-видимому, была слишком велика — такой дерзости шуцманы от каких-то там партизан не ожидали.
Партизанам достались довольно богатые трофеи: три станковых пулемета, один автомат, семь винтовок, медикаменты, продукты.
Оружие и медикаменты были очень нужны отряду, а вот что было делать с пленными? Партизаны взяли с них обещание никогда больше не участвовать в боях ни против партизан, ни против Красной Армии и отпустили на все четыре стороны.

После чая.

Думаешь, не справлюсь?— подозрительно спросил Виктор.
Иона Никитич поднял голову.
— Ну нет, — сказал он, — такого не может быть, чтобы Куприн с делом не справился. Справишься. Надумал— учись. Дело хорошее. Вот и последний сын кузнеца Ионы образованным будет. Давай-ка, мать, обед.
Мать сидела на хозяйском месте, между сыном и мужем. Иона Никитич, шумно потягивая из ложки суп, глядел то на нее, то на Виктора, и ему самому не верилось, что эта маленькая, сухая, как снеток, старушка родила и вырастила таких семерых богатырей да еще дочку. Теперь не угадать, а в молодости и она была хороша, да вот всю себя раздала детям.
После чая Виктор ушел заниматься, вышла куда-то и мать. Иона Никитич остался один.
Он прошелся по просторной, хорошо убранной комнате (если б кто-нибудь лет сорок назад сказал Ионе-кузнецу, что будут у него три такие комнаты!), подсел к приемнику. Открылся зеленый глазок. Огромный мир дышал, жил и боролся в эфире. Большие пальцы Ионы Никитича с привычной нежностью  перебирали  кнопки  приемника, но Иона Никитич не слышал передач. Он думал о том, что последний сын его уходит за образованием. Этому радоваться надо, а ему сейчас почему-то грустно. Выучится Виктор и тоже, наверно, уйдет, как шестеро старших, на новую работу, в новый, может быть, город, в общем из дому.

«Капитал» понимаю.

Что-то в редакции напоминало ему завод. Тот же напряженный темп при полном отсутствии серийности, всегда поиск, всегда разведка.
— Будь здоров!—Петр пожал маленькую Володину руку, пока не забыл, отдал захряпинскии материал и уселся, по обыкновению, в уголке на диван. Уселся и продолжил вслух свои размышления. Он знал, что Горчаков может вроде бы и не слушать и бумаги читать, а потом вдруг возьмет да и ответит в самую точку. — Вот меня отец пилит-пилит, — неторопливо рассуждал Петр. — Говорит, он в царское время, в кружке, молодой еще, «Капитал» читал и разбирался. А я думаю, это он в воспитательных целях. Я вот честно говорю: мало что в «Капитале» понимаю. Или, может, потому что, как возьмусь, так спать хочется? С Лениным у меня куда лучше дело идет...
— Старик, а ведь это чудесно!—сказал вдруг Горчаков. Прочитав заметку, он побродил по кабинету. Потом присел на край стола и еще раз проглядел густоисписанные три тетрадные страницы. — Эта дивчина, сама того не ведая, теперь вам весь техотдел взбудоражит.
Петр примолк. Горчаков еще проглядел заметку И вздохнул:
— Написано, конечно, ужасно. Короче все это надо. Без починов и без влияния. А ну-ка!
Он позвонил редактору. Лицо его — смешно сказать! — напоминало сейчас Петру лицо отца, когда тот изловит какую-нибудь, как он выражался, «идейку в металле».
— В «Комсомольскую правду» сейчас дадим!— положив трубку, сказал довольный Горчаков. — Там, оказывается, в воскресном номере подборочку готовят.

Хочу выразить огромную благодарность.

 

 

Эти холодящие спады, возвращения на обыкновенную землю обессиливали, как болезнь. Смертельно усталый, непонятно недовольный собой, Игорь медленно пошел к дому, накинув пиджак на одно плечо. Лариса унесла с собой и желание, и звездные россыпи. За липой Игоря встретил по-осеннему холодный ветер. Впереди ждали ночь сна, день работы и непреходящее стремление — скорее оставить сутки позади, чтоб опять быть вместе.

Раньше ему хотелось растянуть день. Теперь время мешает. Он отбрасывает его назад, как пловец воду. Но отбрасывает неиспользованным, и в этом есть что-то тревожное. Как укор друга — карточка, план работы, приколотая над письменным столом.

Хочу выразить огромную благодарность Сергею за то, что увеличил мой доход с контекстной рекламы AdSense! После выполнения всех рекомендаций я увидел в статистике моментальный рост CTR и дохода. Доход увеличился в несколько раз и продолжает расти. Всем, кто хочет увеличить доход от контекстной рекламы рекомендую обращаться к Сергею и вы получите реальный результат.

Витя, студент.

От этого вопроса у Упмалиса защемило сердце. Он-то леса боялся пуще, чем черт ладана.
— Неужели ты, бывший полицейский, связался с партизанами?
просишь. Я всегда так делаю. Надену и хожу, а потоп мать не хочется, и все. Ты походи, походи, почуастнун.
Алена и сама видела: белые джинсы — это Сеяния пароход. Она прошлась по комнате, небрежно оборачивая?
так, чтобы внезапно увидеть себя в зеркале и может это там, в глубине, нафантазированное ею море в парус, который белеет одиноко. Чувство одиночества возникло от тоги, что она выскочила из ванны и прибежала сюда с озона.
а здесь все заняты другим.
— А он зачем придет?
— Кто?
— Витя, студент.
Алена все еще надеялась, что соберутся свои, обсудить школьные дела.
— Ты что... не знаешь? Тебе мать не сказала сегодня рок-оперу слушаем «Иисус Христос—суперстар. Витя достал. Сейчас Сережка придет. Машка Пронявин. Я тебе позвонила...
Алена покорилась обстоятельствам: Сережка прилет и рок-опера... Сережка придет!
Лялька и Юрка Лютиков принесли кофе. Запинании! Машка Пронина. Алена надеялась остаться до прихода Сережки в белых джинсах, тянула время. Но Машка тот захотела примерить. Сто двадцать рэ Машку Пронину ни пугали, наоборот, она удивилась, что они стоят так дешево, и сразу посмотрела «лейбл».
— Джапан,— сказала она разочарованно.